Каждый из нас вырос из крошечной группы клеток, которые когда-то могли превратиться в любую часть тела. По мере роста эти клетки делились и специализировались. Но как именно клетка понимает, что ей нужно стать частью мозга, костью или клеткой печени — и делает выбор в пользу той или иной роли в зависимости от своего местоположения?
Способность к специализации — основа функционирования общества. Люди тратят десятилетия на то, чтобы стать выдающимися в одной или двух областях. Мы можем восхищаться универсалами уровня да Винчи, которые блистают сразу в нескольких направлениях, но если бы каждый пытался делать всё сразу, общество просто перестало бы работать — ведь почти всё выполнялось бы плохо. Это, впрочем, не мешает онлайн-комментаторам считать, что они разбираются во всём — от иммунологии до климатологии — лучше специалистов, посвятивших этому жизнь.

Любое животное или растение — своего рода цивилизация. После появления жизни потребовалось, вероятно, около трёх миллиардов лет, чтобы клетки научились объединяться и создавать сложные организмы. Помимо внешних факторов, таких как нехватка кислорода, одной из проблем было то, как убедиться, что каждая клетка займёт правильное место и выполнит свою роль. Так что же стало тем «волшебным» решением, которое позволило нам стать колонией из 30 триллионов клеток, каждая из которых делает своё дело?
Ответ до конца ещё не ясен, однако ключевую роль играют градиенты определённых молекул — морфогенов. ДНК клетки настроена так, чтобы реагировать и на концентрацию морфогена, и на направление, в котором его становится больше или меньше. Если условия подходят, морфогены запускают в клетке экспрессию генов, которые превращают её в нужный тип — например, в клетку печени или почки.
Для одних клеток такая информация может быть примерно ориентировочной, но, как отмечает профессор Артур Ландер (Arthur Lander) из Калифорнийского университета в Ирвайне, другим требуется высокая точность. Например, если организм получил травму, клетки должны точно понимать, где они находятся относительно повреждения, чтобы правильно приступить к восстановлению.
Чтобы это работало, морфогены должны не только постоянно вырабатываться, но также непрерывно разрушаться, поддерживая чёткий градиент, который клетка может считать. Некоторые клеточные рецепторы захватывают и разрушают морфогены, устанавливая баланс и создавая устойчивую разницу концентраций.
Однако градиенты морфогенов — не вся история. Поддерживать их идеально стабильными практически невозможно. Если бы клетки «терялись» каждый раз, когда морфоген чуть сильнее накапливался в каком-то месте, в организме быстро наступил бы хаос. А учитывая, как часто приборы, созданные человеком, дают погрешности, можно предположить, что клетки тоже не всегда идеально считывают свою среду.
Клетки нашли весьма изящные способы справиться с проблемой измерений. Например, некоторые клетки сами разрушают морфогены, от которых зависят. Это позволяет им получить своего рода «второе мнение». Если клетка не уверена, куда направлен градиент, она уничтожает морфогены вокруг себя и ждёт нового сигнала, поступающего от источника, — так формируется более точная картина положения. Однако временно это может затруднить считывание сигнала клетками, расположенными дальше.
Как отмечает Ландер, подобные процессы — лишь один из примеров сложных компромиссов, связанных с использованием градиентов.
«Стратегии, повышающие эффективность в одном аспекте, как правило, ухудшают ситуацию в другом», — говорит он.
Алан Тьюринг (Alan Turing), которому принадлежит сам термин «морфоген», предположил, что сложные рисунки — например, пятна леопарда — могут возникать всего из взаимодействия двух молекул: активатора и ингибитора. Идею приняли ещё при его жизни, но доказана она была только в 2014 году — через 60 лет после смерти учёного.
Поиск морфогенов
Хотя сама концепция морфогенов появилась в начале XX века, а Тьюринг развил её в 1950-х, первый морфоген был обнаружен лишь в 1980 году. За это открытие Кристиана Нюссляйн-Фольхард (Christiane Nüsslein-Volhard) получила Нобелевскую премию по медицине в 1995 году. И то речь шла о мушках-дрозофилах — человеческие морфогены нашли позже.
Поскольку в организме млекопитающего нужно сформировать множество органов, клеткам требуется целая палитра морфогенов, чтобы понять, к какой структуре они должны относиться. Первым морфогеном в эмбрионе выступает ретиноевая кислота: она определяет, где у зародыша голова, а где хвост, и даёт клеткам информацию о том, куда они вписываются в этот план. Она же активирует Hox-гены, заставляя клетки развиваться в соответствии с их положением.
Будучи «консервативной», биология не отказывается от полезного инструмента: после того как ретиноевая кислота запускает формирование тела, она берёт на себя новые функции — от поддержки иммунитета до участия в образовании сперматозоидов. Когда организм уже «знает, где у него голова, а где зад», работу продолжают другие морфогены — например, знаменитый белок Sonic Hedgehog, отвечающий за формирование центральной нервной системы и конечностей.
Сегодня известно как минимум 13 костных морфогенетических белков. Как следует из названия, они управляют построением костей, определяя положение клетки относительно соседей и указывая, во что именно она должна развиться. Они же контролируют развитие хрящей и влияют на многие другие ткани.
Некоторые морфогены были открыты совсем недавно, так что список наверняка неполный.
Даже с имеющимися знаниями мы понимаем, что клетки воспринимают сразу несколько градиентов — особенно в сложных органах вроде мозга.
Биологические «резервные механизмы»
Даже этого недостаточно для идеальной ориентации всех клеток, поэтому они обмениваются информацией между собой — такой процесс наблюдали, например, в развитии крыльев плодовой мушки.
Несмотря на целую систему сигналов, ошибки всё же случаются. Так возникают странные опухоли — тератомы, когда клетка превращается в то, чем не должна быть, например в зуб или миниатюрный мозг, оказавшись совсем не на своём месте. Это биологический аналог людей, которые считают себя умнее экспертов. Организм, однако, оснащён механизмами обнаружения подобных попыток «самодеятельности» — например, он сверяет соотношение различных морфогенов и использует его как предупреждающий сигнал.
Помимо химических молекул, клетки могут использовать электрические поля и механические сигналы, которые усиливают или подавляют экспрессию генов. Насколько сильно это влияет на развитие, пока остаётся загадкой.


